Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
А Амвросий уже за оградой. Та рука, которая волокла его за волосы, подняла страдальца с земли и поставила перед собой… Лицо было избито, исцарапано, в волосы набилась земля, солома, щепки…
— Стой! Держи ответ! Ты архирей?
— Я, дети… — Да, трудно теперь было узнать в нем того, кем он называл себя. — Я ваш епископ, дети…
— Какой ты нам отец!
— Молчи! Одного слушать! — пригрозил великан. — Сказывай: ты велел грабить Богородицу?
— Я велел запечатывать…
— А! Кается! Сказывай, ты не велел хоронить покойников у церквей?
— Я, дети, по высочайшему…
— Кается!.. Кается!.. Сказывай дале: для чего ты не ходил с попами в ходах?
Амвросий молчал… «Иисус же ответа не даде», — звучало у него в сердце… Из-за толпы показалась высокая фигура Епифания, друга его: он, стоя в стороне, плакал… «Исшед вон, плакася горько», — колотилось в сердце у страдальца, и ему стало легко…
— Сказывай: ты присудил запечатать бани? Ты велел брать нас в карантей?
Нет ответа… тихо крутом… все присмирело… Слышно только, как ворона где-то каркает, да из кабака, на радостях распечатанного молодцами, поется песня:
Подували буйны ветры со горы,
Сорывалн черну шляпу с головы.
Сквозь толпу, с колом на плече протискивается Васька Раевский, тот, что армянина бил.
— Чего вы глядите на него? — кричит Васька. — Али не знаете, что он колдун, морочит вас! Вот я его!
И кол свистнул в воздухе, скулы хряснули на лице у страдальца от страшной дубины, и он упал на землю… Начало было положено: толпа навалилась на упавшего, пошли в ход кулаки, пинки, лапти, каблуки с железными гвоздями, лезли друг на дружку, колотили один другого, в воздухе мелькали рукавицы, дубье, брошеные шапки, клочья волос… Страшная работа!
«Убивши же до смерти архиерея Божия, — говорит самовидец, — отступили мало, скверня языками своими воздух. Присмотри же, что единая рука, правая, отмашкою двинулася, принялися паки бить кольями по голове. Отступивши же несколько, увидели, что пожался тот священный страдалец раменами, то и третично били, дондеже церковник некий, поп гулящий, диавольской церкви слуга, последним довершил ударом, отруби несколько от главы коя часть над глазом, и осталася та часть висящею даже доднесь, лета от Рождества Господа и Спаса нашего Иисуса Христа 1771-го, от страдания же и распятия за ны 1738, месяца сентемврия с 16-го по 18-е число, ни пси лютии, трупы язвенные по граду поядающие, ни врани хищнии, оных язвенных клюющие, не дерзаша оных честных мощей святителя касатися, и токмо врабни невиннии, сиречь воробушки малин, над архиереем Божием горестно чиракахуть».
IV. УСМИРЕНИЕ «БОГОРОДИЦЫНЫХ РАТНИЧКОВ»
По убиении Амвросия дикие защитники Богородицы, или «Богородицыны ратнички», как их назвал «гулящий попик», тут же около Донского монастыря сотворили военный совет, что предпринять дальше для упрочения своей власти в новозавоеванном городе и для приведения его в порядок.
Власть диктатора Москвы сама собою попала в руки громадному солдатине с сивой косой, дяде Савелью, по прозванию Бякову. Диктатуру эту разделял с ним Васька, дворовый человек Раевских, что первый ударил колом Амвросия. К ним присоединился еще и чудовидец Ильюша фабричный, к которому во сне приходила Боголюбская Богородица и сказала о каменном дожде.
Москва таким образом очутилась в руках этого триумвирата. Власть первосвященников Москвы из первых рук Амвросия перешла в запачканные кровью руки «гулящего попика».
Старый наш знакомый, рыжий краснобровый солдат с собачкою, изображал из себя нечто вроде московского обер-полицмейстера, который постоянно требовал тишины и порядка и настаивал на немедленном упразднении карантинов, на распечатании торговых бань и по открытии всех кабаков, «чтоба всем было слободно».
Краснощекий детина из Годичного ряда, Спиря, остался все тем же антагонистом нового московского первосвященника «гулящего попика».
На военном совете первым держал речь наш краснобровый солдат.
— Напрасно, братцы, старичка-то убили, владыку, — говорил он.
— Как напрасно! — возражал ему «гулящий попик». — От его распоряжениев да указов и мор пошел по городу… Шутка ли! Не велеть хоронить при церквах, не велеть исповедывать и младенцев окунать в воду! А в ходы ходить он же запретил…
— Так! Так! — соглашались триумвиры. — Батюшка прав… поделом вору…
— Ну, ин, будь по-вашему, — уступал краснобровый солдат, — только чтобы вперед, братцы, рук не марать, душегубством не заниматься, потому мы не турки, а православные…
— Знамо православные! — одобряли оратора.
— Богородицыны ратнички! — подсказывал попик.
— Потому рук не марать, братцы ни-ни! Ни Боже мой! Чтоб все было в порядке, тихо, в аккурате, потому мор в городе.
— Ладно! Ладно! Солдат дело говорит… Мор, во! Измором мрем!
— А ты, Малаша, не мешай, чево лезешь! — обратился оратор к собачонке, которая стояла перед ним на задних лапках и желала привлечь его внимание. — Не мешай, Малаша, я дело говорю.
В толпе смех; иные уже хлебнули вольного винца, веселые-развеселые.
— Ай да собачка, занятная! В науке была турецка штучка…
— Молчи! Не мешай! Солдат дело сказыват.
— Ну ладно, — продолжал солдат, — так перво-наперво, братцы, мы все эти карантеи по боку, чтобы невольникам было свободно…
— Разнесем карантеи! Ко псу их!.. Чтобы слободно…
— Перво-наперво, — кричит «гулящий попик». — Боголюбской Богородице молебен благодарственный справим соборне. Вот что, православные!
— Ладно! Ладно! Отдерем молебен, знатный, чтоб небу жарко было! К Богородице! К Богородице! — раздались пьяные голоса. — Ей, Матушке, челом ударим…
— И к Иверской, братцы! Ее-то, старушку, как же, нельзя! Она старше…
— «К Иверской! К Иверской!» «К Боголюбской!» «Карантеи к черту!» «Бани распечатать!» «Кабаки… кабаки, братцы тоже!» Встает гвалт, разноголосица. Никто никого не слушает. Тот кричит: «кабаки!», тот — «карантеи!», тот зовет — «к Иверской, к старушке!». Ад да и только… совещание кончилось.
И толпа двинулась, как лавина. Впереди триумвиры — Бяков Савелий, Васька дворовый, Илья-чудовидец, «гулящий попик», детина из Годичного ряда, рыжий с красными бровями, а за ними целое море голов, зипунов, рубах, чапанов, щек… Впереди радостно бежит Маланья, хвост кренделем; на небо лает.
А в Кремле опять заговаривает набатный колокол. Ему отвечают по всему городу, снова адский звон!
— Сполох, братцы! Живее в карантеи!
— В Данилов идем! Там суконщики невольнички, их выпустим!
— К суконщикам, ребята, в Данилов!..
Толпа осаждает Данилов монастырь. Ворота заперты. Их защищает караульный офицер с несколькими солдатами. Осаждающие надвигаются лавой, держа в руках дреколья, шесты и камни.
— Стой, разбойники! Чего вам надо! Прочь! Стрелять буду, — кричит молодой офицер, обнажая саблю.
Толпа осыпает несчастного каменным градом, это тот каменный дождь, о котором пророчествовал Илья-чудовидец… Офицер хватается за голову и падает с криком: «Убили! Умираю!.. Боже!»
Как бешеная, бросается на упавшего собачонка,
